Писатель Оливье Ролен в предисловии к книге «Пейзажи детства» говорит: «…творчество писателя восходит не к одному источнику, а к переплетению таковых — в том числе, может быть, и к тем пейзажам, которые перебирает и которыми забавляется память». Именно о таких источниках мы беседуем с петербургским фотографом Людмилой Таболиной.

— Людмила Сергеевна, с чего началось Ваше Ладыгино?

— Не помню, с чего оно началось, но помню, когда: с возраста, когда мне было дней 10. Сюда меня привезли из роддома, и другого пространства до семи лет, когда я начала учиться в Вышнем Волочке, у меня просто не было.

Детские воспоминания военного времени у меня ранние и разрозненные. Например, как я пряталась за печкой, чтобы немецкий самолет меня не увидел в окно, или как рыли картофельные ямы. Из более позднего вспоминаются приключения. Однажды, мне тогда года четыре было, прилетел коршун, сел во дворе и начал трепать наших куриц. Я схватила запор от двери и стала на него махать. Коршуну, конечно, было все равно, машу я на него или не машу, а мне было обидно. Четыре курицы он-таки истрепал тогда.

А после войны у нас появилась коза с козлятами, и зимой, в мороз, когда на дворе было холодно, их запускали в дом. У меня тогда была очень тяжелая задача: охранять цветы, которые стояли на всех подоконниках, от этих козлят.

Людмила Таболина, деревня Ладыгино, Вышний Волочек, Ленинград, фотография, фотограф

Людмила Таболина. Ладыгино, 2013 г.

— Сколько человек обитало в вашем доме?

— Я, бабушка и мама. С малолетнего возраста я часто оставалась дома совсем одна: мама уходила на работу в школу, а бабушка была санитаркой в больнице и работала по сменам. Потом, когда отец вернулся с войны, а он вернулся уже после Японии, в 1947 году, они с мамой переехали в город, и мы с бабушкой остались здесь вдвоем. Помню ощущение самого большого счастья в жизни, когда я утром просыпаюсь, а в углу напротив бабушка возится у печки, горит лампа, и я смотрю на бабушку, и чувствую блаженство и покой.

— Ваша привязанность к бабушке была больше, чем к маме?

— Без сомнения. Я бы даже сказала, привязанность к бабушке и тетке. Мать очень ревниво относилась к этому, хотя в 1948 году у нее родилась Галя, а потом Лена. Галя для них с отцом была основным ребенком, а я так и осталась «бабушкиной» внучкой и «теткиной» племянницей. На этой почве и все конфликты семейные были…

— В каком году мобилизовали Вашего отца?

— В 1941 году. Он меня и видел-то всего три недели, ведь я родилась 2 июня, а его забрали с началом войны. Отец воевал на Волховском фронте, был шофером. Шоферские курсы он закончил перед войной, а может быть, даже и в армии. Знаю только, что у него был «Студебеккер» и он возил «Катюшу».

— Как Вы воспринимали отца, когда он вернулся?

— Помню, он привез мне какие-то платья шелковые, которых в то время нигде не было. Помню вкус шоколада, который я тогда первый раз попробовала. До сих пор отчетливо помню. Но отношения между нами так уже и не завязались. Я не помню лет его ожидания. Я жила в каком-то своем мире, а переживали мама и бабушка. Ведь отца я ни разу по существу не видела, поэтому и переживать мне было не о чем.

— Помните ли Вы соседей по деревне?

— Конечно. Например, семью моей подруги Али, которая приехала сюда из Гродно во время войны. Их отец был офицер и в первый день войны ушел на службу. Больше они его не видели. Тогда практически в каждом доме был ребенок, и компания у нас была большая. Мы все встречались, общались в деревне, играли в общие игры. В песчаной горе рядом с овощехранилищем мы возились в песке, в соломе во время молотьбы рыли норы, играли в прятки, а когда был сенокос, играли на сене. В общем, мы занимали сами себя. Были дети постарше, дети помладше, но это была общая компания. А иначе было не выжить.

Кроме того, дети всегда брались на работу наравне со взрослыми. Когда ребенок уже мог что-то делать, он это делал. Так, я умею теребить лен, жать рожь серпом, не говоря уже о том, чтобы граблями грести сено. Ребенок полноценно участвовал в меру своих сил в том, что делали взрослые. Никакой проблемы незанятости не было: он работал и все. Когда взрослые молотили, мы в соломе рыли ямы. Во время сенокоса мы в сараях с удовольствием катались по сену, приминали его. В каждой из этих работ была своя радость для ребенка: поваляться на сене, прокатиться на возу на лошади до сарая, потом выгрузить это сено. Картошку копать — вообще было счастьем: тут же разводился костер, и тут же эта картошка пеклась.

Людмила Таболина, деревня Ладыгино, Вышний Волочек, Ленинград, фотография, фотограф

Людмила Таболина. Ладыгино, 2013 г.

— Из Вышнего Волочка Вы на каникулы возвращались сюда?

— В первый же день каникул, при первой возможности, как только можно было, я тут же без задержки оказывалась в деревне. В Волочке мне было неуютно. Мы впятером жили в 10-метровой комнате, которую снимали родители. У меня была маленькая кроватка, на которой просто некуда было вытянуть мои больные ноги, и они жутко болели и распухали. Да и семейная обстановка была не очень приятная, поэтому все время я проводила у бабушки. Когда появились сестры — Галя и Лена — они тоже стали приезжать в деревню. К середине 50-х годов дом пришел в негодность, и в нем нельзя было жить зимой. Поэтому бабушка переселилась к нам в город и выезжала сюда уже только на лето.

— После того как Вы окончили школу и уехали в Петербург, что произошло со связью с Ладыгино? Вы приезжали сюда на лето или появились какие-то новые интересы?

— В студенческие годы, конечно, появились стройотряды, походы, еще что-то. Я приезжала сюда, но не на все каникулы. Когда я оказалась в Ленинграде в общежитии, в студенческой среде, я испытала непередаваемое счастье: настолько это было для меня комфортно и удобно.

— Первые съемки в Ладыгино начались уже после того, как Вы занялись фотографией в Ленинграде?

— Да, конечно. На втором курсе у меня появился фотоаппарат «Смена», на третьем — «Зенит», и тут уж в деревне я была крутая с «Зенитом»-то.

— То, что Вы фотографировали в Ладыгино в те годы, уже во многом исчезло. Как сегодняшние жители деревни реагируют на Ваши снимки тех лет?

— В Вышнем Волочке проходила выставка, которая так и называлась «Деревня Ладыгино». Один зал состоял из старых фотографий 20-30-х годов, отчасти из архивов жителей Ладыгино, а во втором зале были мои моноклевые карточки, сделанные после 1990-го года. И то, что я снимала вначале «Зенитом» с резкими объективами — чисто семейная, бытовая съемка — приобрело совсем иной характер. Когда я отсканировала фотографии — спасибо компьютеру — оказалось, что это интересно.

Важно и то, что люди здесь привыкли к фотоаппарату: они все время видят меня с камерой и не реагируют на нее, не «шугаются». Если б народ не был приучен, мне бы никогда «Гуляй, деревня!» не снять. В результате того, что на мою камеру не обращают внимания, я наравне со всеми пела, плясала и снимала.

Фотолетописи или хронологии как таковой у меня, может быть, и не получилось: я ведь снимала от случая к случаю и только то, что было мне интересно. Тем не менее, по фотографиям можно увидеть, как растут ладыгинские ребятишки. Например, у меня есть фотография 1967 года, на которой изображена группа девочек от трех до семи лет. Сейчас я смотрю на них так, и вижу: эта — бабушка, эта — бабушка, у этой три внука, у этой — два… Ребята деревенские даже писали мне: «Как хорошо, что Вы у нас, тетя Люда, оказались!».

— Что Вы успели запечатлеть из того, что исчезло?

— Ушли почти все жители… Даже то, что я снимала в 1999 году — День Победы, серия «Гуляй, деревня!»: из всех изображенных там людей сейчас только пятеро еще живы. А то, что раньше было, вообще ушло, естественно…

Людмила Таболина, деревня Ладыгино, Вышний Волочек, Ленинград, фотография, фотограф

Людмила Таболина. Ладыгино, 2013 г.

— У Вас в доме много старых вещей, фотографий… Как Вы собирали историю семьи?

— Бабушка, конечно, рассказывала о своих родителях, которые жили здесь в Ладыгино. Любопытна история их фамилии, ставшей и моей — Таболины. У прабабушки и прадедушки был сын Иван, которого в конце XIX века забрали в армию. От него долго не было никаких вестей, а в это время в семье родился еще один сын, и его тоже назвали Иваном. Вдруг объявился старший Иван, и получилось, что в одной семье два Ивана Алексеевых. Старшего стали звать Иван-солдат, а младший был Курча, потому что у него были черные вьющиеся волосы. Однажды младший, уже будучи взрослым, купил себе новый тулуп и вышел на крыльцо. Соседи увидели его и сказали: «Ну, ты прям купец Таболин!». И стал он Таболин. Когда началась регистрация, он пошел и записался как Таболин. Это было уже после 1917-го года.

Во время революции бабушка с дедушкой были в Петрограде. Прадед занимался тем, что скупал шкуры по деревням, и у него в Петрограде было какое-то небольшое дело вроде кожевенного магазинчика. Точно я не знаю, ведь в то время рассказывать что-нибудь было опасно. Дед был репрессирован в 1937 году. Он был очень прямолинейный человек и в свое время не подписался на дополнительный заем. Но это было лишь поводом для ареста, причиной же послужило то, что он якобы был сторонником троцкистско-зиновьевской группы, то есть враг народа. Рассказывали страшные истории, что кого-то забирали и расстреливали в ближайшей же яме. Тогда был план: по 10 врагов народа на сельсовет. И все. Надо в план уложиться было. Так что от бабушки с мамой я про деда никогда ничего не слышала. В ответ на все вопросы мать меня с детства била по шее и говорила: думай, что говоришь, и не говори то, что думаешь. С этими коронными фразами я так и росла, потому что «внучка врага народа». Информация до меня доходила из более поздних источников: то один сосед что-то скажет, то другой — поэтому я не могу точно сказать, чем занимался дед, но знаю, что отец родился в Петрограде в 1915 году. Уже после революции бабушка с дедушкой приехали обратно в деревню, потому что в 1918 году в городе было не выжить.

Вообще странная жизнь была. Так же, как и сейчас. И непонятная. Мне непонятно даже все про самое себя, а что о жизни-то говорить. Я на этот счет вообще не переживаю, потому что я пришла сюда не по своей воле и уйду не по своей воле. Нет моего участия в этом — ни в начале жизни, ни в конце жизни. Значит, моя задача — только пройти этот этап как я могу, стараясь не делать гадостей. Вот и все. Все, что я могу. А что переживать о том, что было или что будет? Я над этим не властна абсолютно.

Людмила Таболина, деревня Ладыгино, Вышний Волочек, Ленинград, фотография, фотограф

Людмила Таболина. Ладыгино, 2013 г.

— Вы записываете свои воспоминания?

— Иногда я пишу здесь, в деревне, что-то типа эссе. У меня есть «Дом с окнами на закат» про дом, потому что мы с Галей решили семейную хронику все-таки сделать. У нее, в отличие от меня, с литературными способностями все хорошо, так же, как и с музыкальным слухом: она слышит все, а я ничего. Так что мы начали что-то собирать: Галя составляет родословную, а я отсканировала фотоархив.

— Какое место занимает в Вашей жизни Вышний Волочек?

— Я уезжала из Волочка в Ленинград, что называется, бегом. Я его тогда не любила. А потом, когда вернулась уже во взрослом состоянии, он стал для меня своим, потому что я его поняла. Прежде давило личное: отсутствие уюта, дискомфорт семейный, дискомфорт психологический… Не любила я город, а потом вот полюбила. Теперь он для меня свой. Для меня это русская провинция.

— Где находится Ваш дом с большой буквы?

— И тут, и тут. Здесь — ладыгинский, там — петербургский. Это как две комнаты в одной квартире. Нет никаких предпочтений. Здесь своя жизнь, там — своя. Две совершенно разных жизни. И я не могу сказать, что здесь мне комфортнее. Но у меня очень сильна материальная привязанность к этому дому: это мое место на земле, с которым я не могу расстаться. Иногда я себя упрекаю, что может быть, и не следовало бы так привязываться. Но вот, что делать, грешна…

 

С Людмилой Таболиной беседовал Борис Тополянский,
© «Петербургский фотограф», 2013 г.

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Google Plus