Ромуальдас Ракаускас

Ромуальдас Ракаускас. Фото Ромуальдаса Пожерскиса, 1977

Ромуальдас Ракаускас — «главный лирик» и оптимист литовской фотографии, чьи работы оказались востребованы как в эпоху соцреализма, так и в сегодняшнем практичном мире. Корреспондент ПФ побеседовал с мастером в рамках выставки «Цветение», проходящей в фотогалерее «Рахманинов дворик».

— Ваш соотечественник и товарищ по цеху Ромуальдас Пожерскис, чья выставка в рамках проекта «Звезды мировой фотографии» экспонировалась перед Вашей, сказал, что для пробуждения творческой активности необходимо потрясение. Было ли подобное у Вас? 

— Пожалуй, что нет. Так или иначе, мы все равно все начинаем с любительской фотографии. У меня это были пейзажики. Хотя я уже в 9-м классе знал, что буду журналистом. В старших классах я писал небольшие информационные тексты для районной газеты и иллюстрировал их фотографиями — про починку крыши, например. Поступив в университет, продолжил этим заниматься и параллельно начал снимать этюды. Тогда у нас в Литве было очень популярно в газетах печатать фотоэтюды, и я в них втянулся. Потом, уже на 3-м курсе журналистики, я работал штатным фотографом еженедельника «Литература и искусство», делал репортажи в художественном стиле. Затем очень увлекся фотоновеллами — литературными миниатюрами с фотоэтюдами. Этот жанр в свое время изобрел Василий Песков, работавший в «Комсомолке», и я подхватил его, печатал в «Литературе и искусстве», у меня даже дипломная работа была: «Фотоновелла — новый жанр». Я тогда около 50 фотоновелл сделал и после окончания университета отнес в издательство. Когда они выпустили небольшую книжку и я послал ее Пескову, он очень удивился: никак не думал, что у него есть последователи. Так понемногу я и втянулся в фотографию. 

— Профессия журналиста требует определенных черт характера, напористости. Как это соотносится с Вашим лиризмом? Не мешает друг другу? 

— Нет, мне посчастливилось: мне не надо было работать в какой-нибудь газете, где нужно снимать чисто информационные репортажи. Так совпало, что мой лиризм оценили. Сейчас, прожив уже 70 лет, я сам могу о себе сказать, что я очень лиричен и поэтичен. Я сильно выделялся на общем фоне, и про меня все коллеги-фотографы говорили: «Этот несчастный лирик в нашей фотографии». Но я считаю себя счастливым: у меня есть свой почерк, и я чуточку выделяюсь этим лиризмом. Моя первая выставка была «Нежность». Одно название чего стоит! Там все очень лирично: про отношения людей, теплоту, общение. И меня это очень стимулировало. После окончания университета я переехал из Вильнюса в Каунас, а там как раз открылся литературный молодежный журнал «Нямунас». Я устроился туда работать, и так получилось, что мой художественный почерк совпал с требованиями редакции. «Нямунас» вообще был уникальным в свое время. Так, в советскую эпоху мы, наверное, первыми начали печатать акты. Представляете? Шумиха была. Из-за этих актов даже сняли главного редактора. Мы, например, напечатаем голую девушку, он получит выговор, потом проходит три-четыре месяца, он приходит ко мне и говорит: «Ромас, я давно не получал наказания, давай акт». И мы снова печатали акт. Очень жаль, но в конечном итоге его сняли. Я сейчас встречаю людей, которые выросли с этим журналом, и они с большой благодарностью вспоминают его, поскольку он формировал более свободное восприятие.

В «Нямунасе» я также делал обзоры выставок, книг по фотографии, представлял разных фотографов, в том числе ленинградских. Словом, это была моя самая прекрасная работа. Между прочим, я единственный в Литве получил премию Ленинского комсомола — за оптимистический взгляд на жизнь. Это было как раз то, что требовалось социалистическому реализму, и так совпало, что мне не надо было себя ломать.

Ромуальдас Ракаускас Нежность

© Ромуальдас Ракаускас. Нежность, 1968

 

— Вы какое-то время работали с Суткусом, совместно выпустили ряд альбомов. У него совершенно другой почерк, другой стиль. Это сотрудничество оказало влияние на Вас? 

— Да, Суткус, Мацияускас — совсем другие люди: драматики, у них характеры глубокие должны быть. А у меня такие вещи… В этом смысле Ромуальдас Пожерскис мне все-таки ближе. Влияли они на меня интересным образом — говорили: «Брось ты эту лирику! Давай работай, занимайся серьезными вещами!» А сами собой эти вещи не делаются. Я попробовал. Кстати сказать, в те времена, авторский почерк, не поверите, даже от объектива зависел. У нас тогда в моде был широкоугольник 20 мм, который уже с близкого расстояния сильно искажал лицо. И Мацияускас, снимая им, сделал великолепную выставку и книгу о базарах, ветеринарных клиниках. Я тоже тогда этот объектив купил, и у меня есть некоторые работы, которые отчасти похожи на его.

С Суткусом мы сделали несколько альбомов. «Вильнюсские будни» — был первый наш альбом. Мы тогда были еще совсем молодые: лет по 20-23. Мы сразу чувствовали творческие противоречия: что мы не пара, что мы совсем разные. Но с другой стороны, мы хорошо дополняли друг друга. 

— Как Вы пришли к «Цветению»? Можно ли назвать его Вашей главной работой? 

— После первой выставки «Нежность», в 33 года, я сделал свой самый серьезный и сильный цикл — «Цветение». Начинал я его интересно. Вначале я просто задумал сделать обложку для журнала: взял пару молодых ребят и попросил их пойти мне навстречу по цветущей аллее. Потом сделал фотографию старика, сидящего под огромным цветущим каштаном, еще пару разрозненных кадров и только тогда понял, что нужно взять это в качестве темы. Цветение, знаете, бывает очень коротким: неделька, иногда две, и все. И почти девяносто процентов моих кадров там — это режиссура. Я за зиму придумывал какие-то сюжеты, но, к сожалению, их не всегда удавалось снять. Я ездил по деревням, входил в избы, смотрел, что там есть — дети, старики, быт. Потом объяснял, что я снимаю, и — удивительное дело — простые деревенские люди очень мне помогали. Чтобы единственный кадр сделать, я мог по шесть пленок отщелкать, а деревенские люди очень искренно всегда помогали. Моя самая любимая фотография — мальчик, идущий по дороге и несущий кролика. Я тогда снимал это мальчишку, его брата, их вдвоем, и, наконец, поймал момент, когда он так удивительно тепло наклонил голову к этому белому кролику. Мне не верят, что все это режиссура, но режиссуру так и надо делать, чтобы она выглядела натурально. Это надо уметь.

Мы в Литве говорим: фотограф должен уметь болтать языком. Так вот я, как фотограф, должен как-то уговорить человека, чтобы тот почувствовал, что я хочу сделать, и я бы сделал это. 

— Вы снимали цикл в районе 10 лет. Не было страха или ощущения повторяемости? Или это был бесконечный поток сюжетов, которые Вы хотели запечатлеть? 

— Да, это звучит очень страшно — 10 лет. Вообще, цветение в году занимает где-то две недели, так что вот посчитайте, сколько я там снимал за десять весен. За недельку надо было все успеть сделать.

А повторяемость, конечно, была: сюжеты очень были похожие. То с кроликом уже не буду снимать, то колодец уже снял, то это снял. Настолько я тему исчерпал, что мне было даже противно смотреть на цветение, на эти красивые белые яблони. Все-таки за неделю страшное напряжение: не успеешь, не сделаешь. Еще и погода бывает разная. Повезло, если неделю нет дождя, а если погода испортится… Словом, потом я пять лет не мог смотреть на цветущие сады. 

Ромуальдас Ракаускас Цветение

© Ромуальдас Ракаускас. Из цикла «Цветение» (1974-1984)

 

— Возможен ли был бы этот цикл сейчас? В сегодняшней Литве? В Вашем творчестве, но под другим углом? 

— Нет, это только в молодости можно сделать. Потому что там была поэтика, была красота, приподнятость, все летало. Когда я окончил университет, вышла книжка «Свет надежды». И на представлении этой книжки я говорил, что через 30-40 лет, в старости, попробую написать фотоновеллы, посмотреть на жизнь взглядом старика, с высоты опыта. Но сейчас я не то, что «Цветение» не сделал бы — душа уже не та — я не могу и эти фотоновеллы сделать. Да сейчас уже и не то время для лирических фотоновелл. Жизнь стала совсем другая, и надо другие вещи делать. Сейчас я пишу. Каждый месяц делаю фотометражи — обзоры художественных изданий, альбомов. А еще в этом году должен закончить «Трехликую книгу» из триптихов. Я снимаю людей искусства — писателей, художников, актеров, режиссеров — около 120-130 человек, и по каждому из них даю три сюжета. Что-то беру из архива, кого-то сейчас фотографирую. 

— Вы встречаете много интересных людей, жизнь многообразна, сюжеты неисчерпаемы. И в то же время Вы режиссируете многие фотографии. Зачем? 

— Наш первый альбом с Суткусом «Вильнюсские будни» был чисто репортерской работой: что увидел, то щелкнул. Но однажды мне нужно было сделать обложку для «Нямунаса» — портрет человека. И надо было придумать, как сфотографировать его интересно. Это очень непросто. Нужно, чтобы ситуация была фотогеничная, выразительная, поэтому я делаю определенную коррекцию.

В свое время я 10 лет ездил по деревням и снимал воскресные праздники, поскольку очень люблю деревенские сюжеты. У меня был телеобъектив 300 мм, и я снимал им издалека, так, что люди не знали, что я их снимаю. Тогда я поймал очень много сюжетов: родители радуются своим детям, молодые обнимаются, целуются. Словом, все то, что было в «Нежности», только в репортерском ключе. Есть огромная монография моих работ, там все видно — от первых моих работ до последних.

Еще мы с Суткусом играли с цветом, но я считаю все-таки, что это не для нас. Мы черно-белые люди, у нас по жилам течет черно-белая кровь. Снимая сейчас художников, я хотел было цветную фотографию использовать — так, чтобы была видна и картина художника, но отказался от этого. Буду делать только черно-белую фотографию. Она намного сильнее, намного выразительнее. Тем более что цвет сейчас везде — в жизни, по телевизору, в кино. 

Ромуальдас Ракаускас

© Ромуальдас Ракаускас. Из цикла «Цветение» (1974-1984)

 

— Возможно ли возвращение к пленочной черно-белой фотографии? Есть ли у нее будущее? 

— Это парадоксально, но сейчас молодые берут «Зениты», покупают пленки, проявляют сами… Я все свои фотоувеличители отдал, не буду печатать: уже не то время. Сейчас лаборатории нормально печатают, и уже нет смысла заниматься этим самостоятельно. Но молодежь повторяет наш путь: когда мы проявляли в ваннах, увеличители ставили, мучились, переживали по поводу засвеченных пленок.

— То есть мы наблюдаем цикличность развития? 

— Да, наверное, все-таки все идет по кругу. Еще найдутся талантливые ребята, и, может быть, девушки. Сейчас вообще матриархат возвращается. Я смотрю в Интернете фотографии, и вижу, что многие девушки хорошо снимают. Сейчас фотография очень разная, и разнообразие — всегда хорошо. Будет цветная фотография, будет черно-белая. И то, что все сейчас снимают на цифровые камеры и даже на мобильные телефоны — тоже хорошо. Общая культура растет, потому что каждый, кто снимает, начинает по-другому смотреть на выставки, ему интересно совсем другое. 

— Есть и обратный риск: популяризация снижает уровень хорошей фотографии. 

— Да, неизменно. Уже сейчас есть перебор. Грустно смотреть на фестивали фотографии: те же самые сюжеты, те же самые приемы. 

— Что бы Вы посоветовали молодым фотографам? 

— Я им не завидую. Знаете, почему? Потому что нашему фотографическому поколению посчастливилось: была пустота. Пресса занималась только социалистическим реализмом, выполняла заказ, а мы все были «деревенские» и свободно делали, что хотели. Нам удалось схватить и передать эту искреннюю, духовную тематику, и зритель оценил нашу «правдивую» Литву. А сейчас визуальная перегрузка. Молодые — страшное дело — снимают чуть ли не выключенными мобильниками. Я уже не верю, что возможно найти свой авторский почерк, мультимиллиметрик своего авторского индивидуализма. Сейчас много хороших фотографов, технический уровень очень высокий, но в авторский индивидуализм я уже не верю. Может быть, молодые фотографы сейчас и не стремятся обрести свой почерк, но, согласитесь, что в искусстве самое главное, чтобы автор имел свой взгляд, свой почерк. Возможно, что-то и появится еще, хотя технически, по-моему, уже все освоено, все стало возможно. Но я не люблю все эти хитрости с Photoshop — монтажи и прочее. Самое главное в фотографии — документальность. Сейчас смотришь фотографии 50-летней давности — те же наши репортерские работы — и глаз не оторвать. Никакой художественности в них не требуется: интересна одежда, как люди выглядели, быт — элементарные вещи. 

— Но ведь через 50 лет сегодняшняя бытовая фотография, возможно, будет цениться точно так же? 

— Абсолютно! Всем людям будет интересно узнать настоящие вещи. Все эти формальные искания отпадут. Конечно, будет только документальность. Я сейчас даже художественные фильмы не могу смотреть. Только новости и документальные передачи. Представляете, какой парадокс: вроде бы Ракаускас — цветение, все красивое, а мне подавайте только документальность. 

— Чему фотография Вас научила? 

— Я счастливый человек, потому что я в жизни смог писать и фотографировать. И я очень благодарен своей жене, которая разрешает мне быть в этой жизни художником. Она взяла на себя все хозяйственные заботы, а я только зарабатываю деньги и занимаюсь творчеством. Самое ценное в фотографии то, что встречаешь много разных и интересных людей. Журналистика дает возможность каждый день встречаться с ними, общаться, снимать. Это огромная радость, особенно когда кадры удаются. Так интересно смотреть, что получилось, совмещать фотографии, раскладывать. Все-таки во всем этом больше радости, чем огорчений.

 

С Ромуальдасом Ракаускасом беседовала Ирина Билик,
© «Петербургский фотограф», 2013

Выражаем благодарность фотогалерее «Рахманинов дворик» за помощь в решении организационных вопросов.

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Google Plus