Валерий ПлотниковВалерий Плотников в интервью ПФ рассказал о своем взгляде на взаимосвязь, возникающую между фотографом и его героем, и о внутреннем мире фотографа, при отсутствии которого не может родиться фотография.

Валерий Плотников родился в 1943 году в эвакуации; осенью 1945 года вернулся в родной Петербург. Учился в художественной школе при Академии Художеств, окончил ВГИК (мастерская А. В. Гальперина). С 1969 года профессионально занимается фотографией.

— Образ места, где мы живем, тем или иным образом преломляется в нашем сознании, изменяется с течением времени, особенно если это время насыщено историческими событиями. Ваш старый Петербург  какой он?

— Я человек уже немолодой, живу давно, и главное — помню все очень хорошо. Всю жизнь, начиная с 1943 года, я прожил на Невском и отлично помню, как по нему ходил трамвай. Сегодня все удивляются: «Как? Неужели по Невскому ходил трамвай?!» В этом и есть разница поколений, возраста и памяти. Да, на Невском были трамвайные рельсы, и, когда умер Сталин, их как раз снимали. Весь проспект был запружен людьми, и, когда дали паровозный гудок, стоявшая рядом со мной дама упала в обморок.

Вспоминается масса замечательных моментов, связанных с Невским. Мы жили в доме №54, на углу проспекта 25-го Октября и переулка Пролеткульта. Кто сегодня знает, что это за улицы? А между тем это пересечение нынешних Невского и Малой Садовой. Как сейчас вижу роскошную четверку лошадей с султанами, похоронную процессию, катафалки. Я был тогда еще совсем маленьким, но меня поразили кони в упряжи — крупные, мощные битюги: как они пережили блокаду? Еще помню, как к самому дому Зингера на Екатерининском канале каждый день приезжал киоск, продававший билеты в цирк. В разные дни тележку привозил то ослик, то пони, и детей это приводило в полный восторг. Тогда даже простая покупка билетов превращалась в праздник. И столько было этих неповторимых городских штрихов, столько деталей старого Петербурга! Конечно, какие-то забавные ситуации и сейчас бывают. Например, перед бывшим подъездом дома №54, в котором наша семья жила еще до 1917 года, стоит памятник неизвестному фотографу. Это не Карл Булла, это именно неизвестный фотограф, и те три-четыре человека, которые еще помнят мою квартиру на Невском, иногда в шутку спрашивают, сколько я заплатил за «промоушен». Нет, такое мне не по карману. Кстати, то, что Булла был моим соседом, я выяснил уже после ВГИКа, когда всерьез начал заниматься фотографией.

—  Мы сразу начали с петербургской темы. Вы печатались под псевдонимом «Петербуржский». Значит ли это, что Вы ощущаете себя частью явления, которое можно назвать «петербургская фотография», и, если «да», что это явление собой представляет?

— Не так давно один из моих товарищей по цеху нелестно отозвался обо мне, охарактеризовав как пришельца, который сделал себе имя в Москве, а теперь приехал в Петербург на пенсию, почивать на лаврах. В действительности это не так. Я всю жизнь был прописан здесь, в родном городе, и всегда подчеркивал принадлежность Петербургу, в отличие от своих друзей и товарищей, к сожалению, рассеявшихся по всему миру. Из тех, чьи имена на слуху, в Петербурге остались разве что Лева Додин да Володя Тыкке. Большинство же не просто уехали из города, но даже не вспоминают о нем. Поэтому очень трогательно, когда тот же Сережа Соловьев, выступая как москвич, рассказывает о своих любимых петербургских местах. Безусловно, бывают разные обстоятельства и можно уехать из родного города, но я никогда не забываю, что он мне дал. Да и не только мне, а очень многим. Люди, переезжающие в Москву, со временем, безусловно, теряют и в мере таланта, и в степени моего к ним интереса. Я могу их понять, особенно если речь идет о достославных советских годах, когда это нередко становилось единственным спасением. Однако мой пример показывает, что, несмотря ни на что, можно оставаться жителем этого города. Я не люблю слово «Ленинград» и всегда боролся против него. В 1914 году весьма недалекие люди отказались от немецкого имени «Санкт-Петербург». Но коль уж назвались православными, давайте именовать город правильно — Святой Петроград.

Валерий Плотников. Александр Абдулов и Татьяна Пельтцер

© Валерий Плотников. Александр Абдулов и Татьяна Пельтцер

Что же касается петербургской фотографии, то когда-то она действительно существовала, да и сейчас, возможно, где-то есть. В различных дискуссиях я всегда настаиваю на том, что она есть, или, по крайней мере, была. И это было потрясающее явление. В отличие от той же прибалтийской, петербургская фотография была очень тонкой, мудрой и совершенно бескорыстной. В советское время заработать на продаже фотографий или издании альбома, если это, конечно, не альбом «Город-герой Ленинград», было нереально. Люди были бескорыстно влюблены в фотографию. Она была черно-белой, что кардинально отличало ее от всего остального, и удивительно глубокой. Я отлично помню клуб при ДК «Выборгский», клуб «Зеркало» на Обводном канале, помню эти выставки чуть ли не в магазинах, в переходах или фойе того же «Выборгского» или «Промочки» (ДК Промсовета – ред.)… Они были удивительно искренними, потому что в основе лежала чистая любовь к фотографии, без всяких задних, передних и боковых мыслей. Снимки печатались в ванных комнатах, в туалетах и непременно глубокой ночью. Условия были чудовищные, дышать было нечем, да и соседи возмущались. Естественно, для всего этого необходим горячий энтузиазм, искреннее увлечение. Был забавный случай, когда у меня в гостях оказались первые представители фирмы «Кодак», которые тогда как раз начали появляться в нашей стране. Посмотрев снимки, они попросили показать им лабораторию, и я провел их на кухню, где на подоконнике стояли литровые банки с растворами. Как они ломали голову, пытаясь уловить связь между этими склянками и фотографиями! Не говорю уже об их реакции на мой самодельный флешметр из веревочки с тремя узелками, обозначавшими диафрагменные значения: 8; 5,6 и 4. Кстати говоря, замеры, которые они сделали своим флешметром, совпали с результатами моего прибора.

Говоря о петербургской фотографии, необходимо назвать имена пусть не великих, но неповторимых и оригинальных фотографов. Это и Илья Наровлянский, и покойный Геннадий Копосов, и Лев Шерстенников, и, конечно, потрясающий Виктор Якобсон. Якобсон работал в одной из партийных газет, и я с нетерпением ждал каждый новый номер именно из-за его снимков: фотографий с Адмиралтейского завода, сталепрокатного цеха, еще откуда-то. Он умудрялся найти такой ракурс, такой объект, такое состояние, что карточки поражали и врезались в память. Потом Якобсон перешел в центральную «Правду», и как фотограф он умер… Фамилия под снимками была та же, но прежних фотографий не было. А здесь у него все получалось, потому что он работал с душой, с любовью.

Если вернуться к именам, то это Александр Китаев, Женя Мохорев, Гоша Семенов, Андрей Чежин. В их работах сохранилась и естественность, и искренность, поэтому уверен, что такое явление, как петербургская фотография, живо.

— Когда-то в петербургской фотографии центральными были имена Левицкого, Буллы, Наппельбаума, в новую эпоху — это Смелов, Богданов, клуб «Зеркало»… А кого бы Вы могли назвать лицом петербургской фотографии сегодня?

— Я бы поостерегся именовать кого-либо «лицом», потому что сегодня правит бал гламур. Более того, на мой взгляд, фотография не может жить без личности с одной и другой стороны объектива. Я знаю, что есть много замечательных, талантливых ребят, только им, к сожалению, некого снимать.

— То есть для того чтобы быть чувствующим фотографом, нужно для начала иметь собственную душевную начинку, культурную базу?

— Безусловно. И не только культурную, но в первую очередь личностную. Многие фотографы, даже достаточно серьезные и талантливые, сравнивают себя с официантами: подают то, что закажут. Я не официант. Я снимаю только то, во что верю. А если я снимаю то, во что не верю, то именно для того, чтобы подчеркнуть это. Встречаясь с подрастающим поколением фотографов, я пытаюсь объяснить, что в профессию фотографа входит не только умение снимать, но и умение не снимать. Объектив «засаливается», портится, когда снимаешь тех, кого не должно. Это отвратительно, мерзко, унизительно. А снимающий думает только о том, что получит гонорар. К счастью, я прожил свою жизнь так, что никогда об этом не думал: я снимал то, в чем был убежден. Несколько лет назад вышел мой третий альбом, посвященный Высоцкому, за что некоторые обвиняют меня в расчетливости: будто бы я отснял Высоцкого, рассчитывая на этом впоследствии крупно заработать. Нет, я снимал его потому, что был едва ли не единственным, кому Володя разрешал себя фотографировать. Наше общение началось с первой, еще репортажной, фотографии, сделанной в ДК Пищевиков, и это позволило мне в 1967-1980 годах сделать достаточно много снимков.

Конечно, определенную роль играют и особые приемы съемки портрета, в частности женского, которыми владею только я. Но даже если бы я ими поделился, это ничего бы не изменило. Я всегда говорил, что не держу монополию на тех, кого снимаю. Некоторые с досадой говорят: «Еще бы! Плотников хорошо устроился, снимает себе людей интеллектуального труда — актеров, режиссеров. Вот и мы бы тоже… А приходится снимать Магнитку, сев полей…». Пожалуйста, идите к тому же Высоцкому, Козинцеву, Пугачевой. Посмотрим, какой получится результат и согласятся ли вас вообще принять. Так что все зависит от человека.

Валерий Плотников. Владимир Высоцкий

© Валерий Плотников. Владимир Высоцкий

— Мы заговорили о личностях, которых Вы снимали. Было ли такое, что Вам хотелось сделать чей-то портрет, но это по каким-то причинам не удавалось?

— Откровенно говоря, было только два таких случая. Я хотел сфотографировать Иосифа Бродского, который тогда еще жил здесь и, странное дело, был ко мне расположен. Мы познакомились, когда мне было около 17, а ему 20. Вся проблема тогда заключалась в полутора комнатах в доме Мурузи, где он жил. Потолки в коммуналке были безумно высокими, и стены его комнаты до самого верха были уставлены книгами. Я намеревался снять Иосифа широкоугольным объективом, каким-нибудь образом «прилепившись» к потолку. Я даже представлял себе эту фотографию: комната-колодец, вся в книгах, а внизу — Иосиф. Но объектив я достать не смог, у меня тогда и камеры-то своей не было — все брал у друзей. И уж тем более я не предполагал, что Иосифа вышлют из страны… Это произошло, когда я был в Москве, во ВГИКе.

Второй случай произошел с Людмилой Зыкиной. Ситуация сложилась несколько парадоксальная, потому что Людмила Зыкина — совсем не мой персонаж. Но мне предложили сфотографировать ее, и я с удовольствием согласился, правда на своих условиях: без пресловутого русского сарафана, кокошника и ансамбля. Я хотел сделать портрет в стиле Малявина или Фешина — нечто подлинное, красивое, пусть русское, но в потрясающем малявинском, кустодиевском ключе. Однако ответа не последовало, и съемка не состоялась.

Меня часто спрашивают, почему я не фотографировал того-то или того-то. Я не снимал и не снял бы Василия Шукшина, потому что мы с ним абсолютно разные по духу и просто не поняли бы друг друга. А есть те, которые мне в принципе не интересны и которых я снимать не буду, или, как говорят в Думе: «Не сяду с ними на одном конституционном поле».

— Вы занялись фотографией во время службы на Северном флоте, а затем увлечение переросло во что-то большее во время учебы во ВГИКе. То есть Вы начали снимать вне Петербурга. И все же, оказал ли наш город влияние на Ваше формирование как фотографа?

— Мне сложно об этом судить. Фотографировать я начал еще до службы на Северном флоте, и на моей первой фотографии запечатлен Сережа Соловьев. Эту карточку, где ему 15 лет, я подарил ему на 60-летие. Из первых работ можно еще вспомнить снимок того же Левы Васильева. Но это были просто фотографии, без глубокого проникновения в образ. А на флоте я начал снимать только потому, что мы с Сережей задумали классический тандем «режиссер-оператор» и решили, что я пойду во ВГИК, на сей раз уже на операторский факультет. При подаче документов необходимо было представить определенное количество фотографий, иначе заявление даже не рассматривалось. По этим снимкам комиссия судила, допускать ли человека к экзаменам. Со службой на Северном флоте мне повезло, так как практически у всех господ-офицеров были фотоаппараты, которыми они пользовались только в отпуске и потому с удовольствием предоставляли в мое распоряжение. Конечно, это были всего лишь «Зоркие» и «Зениты», но тем не менее это были фотоаппараты. Я отснял какое-то количество фотографий, и самое любопытное, что по прошествии почти 50 лет в моем новом альбоме есть три карточки той поры. Я еще тогда удивлялся: что же в них разглядели люди из приемной комиссии?

Так началась для меня фотография. Правда, на этом она и должна была закончиться, поскольку я собирался стать оператором и работать с Сережей Соловьевым. Но к моменту окончания ВГИКа в отечественном кинематографе наступил период «бескартинья» или «малокартинья», «малотемья». Я же могу снимать только то, во что верю, и то, что люблю, поэтому в кинематографе той поры делать мне было нечего. Я закончил операторскую деятельность и, как про меня говорили однокурсники, стал «просто фотографом». Но у меня нет по этому поводу комплекса неполноценности. Да, я фотограф, но фотограф честный и искренний. И, как выяснилось, даже успешный. Надо признать, моя убежденность работала не всегда только в плюс. Именно из-за нее я в свое время был вынужден расстаться с Андреем Тарковским. Снимая «Солярис», он пригласил меня быть фотографом по картине, но, проходив три месяца на съемочную площадку, я понял, что ничего не получится, и ушел. Дело здесь не в гордыне: я просто не смог бы сделать то, чего от меня ждал Андрей. На мой взгляд, «Солярис» — не лучшая его картина, и я жалею, что судьба не свела нас на его следующем фильме «Зеркало».

 Вернемся к дню сегодняшнему. Вы участвовали в проекте «Петербург сутки напролет». Какие сюжеты Вы для себя выбрали?

— Я представил фотографии Насти Мельниковой и Левы Додина. Меня попросили осветить культурную жизнь нашего города, поскольку простому человеку с улицы могут вежливо или невежливо указать на дверь, как в случае с Пугачевой или Беатой Тышкевич. Я хотел отснять Малый драматический театр в духе репортажа. В свое время я участвовал в проекте «Один день из жизни СССР», который 25 лет назад у нас снимали американцы, и у меня было представление, на что это должно быть похоже. Но как раз в этот день, 14 июня, у МДТ был выходной, и было бы смешно, если бы они собрались специально ради меня. Потому я ограничился Левой Додиным и Настей Мельниковой.

С Валерием Плотниковым беседовали Борис Тополянский и Алексей Шишкин,
© «Петербургский фотограф»

Сайт Валерия Плотникова: www.fotoplotnikov.ru

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Google Plus