Людмила Таболина. АвтопортретЛюдмила Таболина родилась в 1941 году в Вышнем Волочке. С 1961 года живет в Ленинграде — Петербурге. Окончила Ленинградский технологический институт, кандидат технических наук. Была членом фотоклуба при ДК им. Горького и фотоклуба «Зеркало». Член Союза фотохудожников России.
Работы находятся в коллекциях Государственного Русского музея, Музея истории Санкт-Петербурга, Музея истории фотографии (Санкт-Петербург), Ярославского художественного музея, Музея В. В. Набокова (Санкт-Петербург), Московского Дома фотографии, Музея современного духовного искусства при Свято-Троицком Ново-Голутвином женском монастыре (Коломна), Фотографического музея «Дом Метенкова» (Екатеринбург), галереи «Борей» (Санкт-Петербург), музея Ф. М. Достоевского (Санкт-Петербург) и других.

— Людмила Сергеевна, Ваше детство прошло в Вышнем Волочке в годы, когда в нем жило достаточно большое количество поселенцев из репрессированной ленинградской и московской интеллигенции, что не могло не сказаться на общем культурном уровне города. Вы это как-то ощущали?

— В детстве я этого не осознавала и не знала. В то время о подобных вещах было не принято говорить, и даже то, что моего деда забрали в тридцать седьмом, я узнала значительно позже. Уже в новые времена, после обнародования, я выяснила, что моя любимая учительница тоже репрессированная, как и директор краеведческого музея, и многие другие знакомые. Они вносили существенный вклад в жизнь города и в формирование нашего мировоззрения.

— Как Вас встретил Ленинград после переезда из Вышнего Волочка?

— В Ленинграде исторически жили все мои родственники, и то, что я оказалась именно здесь, не случайность, а семейная закономерность. Когда я приехала сюда учиться, город меня захватил. Я ходила по улицам, смотрела на фасады, лепнину, на старинные вещи за окнами квартир, и мне казалось, что там другие миры и живут там особенные люди. Я полюбила Петербург и чувствовала себя здесь свободно и легко. Этот город меня сформировал, и то, что он мне дал, уже никуда не денется.

— Как Вы начали заниматься фотографией?

— В фотографию меня втянула подруга, Галина Кабатова. На первом курсе она пришла к нам в общежитие на Яковлевском переулке, и, увидев девушку с фотоаппаратом, я сразу заинтересовалась. Мы с ней много гуляли по Петербургу. Часто, любуясь красивым видом, я говорила: «Галя, фотографируй!», — а она отвечала, что ничего не получится. Тогда это вызывало у меня недоумение: я не понимала, почему.

— У Вас была возможность самой проявлять и печатать карточки?

— Да, в нашей общей комнате, за черной занавеской. Позже в общежитии появились две фотолаборатории. Поначалу результаты съемки не вдохновляли: на отпечатках с моей первой пленки знакомые узнавали себя по сапогам. Но постепенно приходило понимание, что снимать можно, а что — нефотогенично, и вырабатывался свой взгляд. В какой-то момент мне стало недостаточно просто фотографирования, и я отправилась в фотоклуб. До начала восьмидесятых я ходила в ДК Горького, а затем перешла в «Зеркало».

— ДК Горького перестал удовлетворять или появились новые друзья?

— Это происходило одновременно. Фотоклуб в ДК Горького к тому времени почти развалился, там становилось все менее интересно, и в конечном итоге я перешла в «Зеркало».

— Чем были примечательны участники «Зеркала»?

— Прежде всего тем, что каждый был личностью многогранной, интересной и свободной. Соответственно это отражалось в фотографиях. Нашему председателю — Евгению Юрьевичу Раскопову — часто доставалось за то, что члены фотоклуба снимали «неподобающие» явления советской действительности. Имена Михалевкина, Подгоркова, Чежина, Ивановой, Журавского, Усова, Шнеерсона, Матвеева, Иванова, Бертельса, Мохорева, Китаева, Реца, Капустина, Лебедева и многих других хорошо известны в Петербурге. Каждый имел свое собственное лицо, свое мнение, и Евгению Юрьевичу при всем этом разнообразии удавалось сохранять единство в клубе. Он свято служил фотографии и «Зеркалу». Это было смыслом его жизни. 

— Сегодня есть возможность свободно знакомиться с работами мастеров в музеях, арт-пространствах, Интернете. А что происходило тогда?

— Несмотря на «занавес», мы уже не были столь оторваны от мировой фотографии, как в пятидесятые и шестидесятые. Что-то уже печаталось в «Советском фото» и в «Чешском фото». Но самое главное, что каждый, кто был в «Зеркале», имел собственный взгляд на мир, и все остальные его ценили. Мы все учились друг у друга. Кроме того, Е. Ю. Раскопов был гением коммуникабельности. Благодаря этому в клуб заходили самые известные советские фотографы. Так что школа была хорошая.

— Было ли в то время и продолжается ли такое явление, как Петербургская фотография? Применим ли этот термин вообще?

— Думаю, что употреблять его можно и нужно, потому что, хотим мы того или нет, нас воспитывает окружающая среда. Петербург — город уникальный, хоть и очень молодой. Но его историческая основа, его метафизическая составляющая, его цитируемость — все это воспитывает. Иными словами, речь о гении места.

— Есть мнение, что фотографа воспитывает фотографичность пространства, независимо от того, в каком городе или стране он находится. Можно ли тогда говорить об уникальности петербургской фотографии?

— Дело скорее в уникальности взгляда и восприятия. Человек всегда зависит от места, где он сформировался, и отрешиться от этого невозможно. Петербургский фотограф, куда бы он ни поехал и где бы он ни побывал, все равно останется «сваренным» здесь. Если говорить о внешних признаках, то их тоже можно найти. Это сказывается и в форме, и в определенной культуре.

— Вас сформировал Петербург, однако, огромное влияние на Ваше творчество оказал Георгий Колосов, москвич. В чем это выразилось?

— Мы познакомились с Колосовым в девяносто первом, когда я решила покончить с фотографией, так как совмещать семью, науку и творчество становилось все сложнее. В этот момент правление фотоклуба отправило меня на фестиваль «Фотографируют женщины», проходивший в Рязани. «Железный занавес» тогда уже открылся, и на фестиваль приехали американские и французские женщины-фотографы. Это был мой первый выход в фотографический свет, и неожиданно для себя я открыла новый мир. Обмен мнениями и карточками, бурление в кулуарах, общение с иностранными фотографами — все это увлекало и захватывало. Там же я познакомилась с Колосовым.

Через некоторое время Георгий Мстиславович приехал в Петербург и привез мне в подарок монокль. На тот момент у меня оставался только старый «Киев» с набором оптики. Я начала снимать моноклем, проявила пленку и удивилась необычности негатива. Потом он привез еще один монокль к моему «Киеву», наладил увеличитель, показал, как надо печатать. Мы много ходили по Петербургу, снимали, проявляли. Но дело не только в этих практических навыках и умениях. Общение с Колосовым — это всегда глубокая духовная работа, будь то фотографическая или философская. Все это меня, безусловно, воспитывало и меняло.

— Переход на съемку моноклем произошел стремительно или этот объектив просто пополнил набор Вашей оптики?

— Я еще снимала резкими объективами, но постепенно приходила к пониманию, что монокль — это та кисточка, которая изображает мир именно так, как я его внутренне воспринимаю. Я беру анастигмат, только когда это необходимо, в основном же снимаю моноклем. Надо сказать, что я с резким объективом и я с моноклем — это два  разных человека: разное состояние, разное видение. 

— Когда Вы идете по Петербургу сегодня, есть ли ощущение, что это не прежний город, что он уже не «моноклевый»?

— Если говорить именно о светописи, то в последние десятилетия город, безусловно, много потерял. В сегодняшней атмосфере гламурности, рекламы, жесткой подсветки все труднее сфотографировать стройность архитектурных ансамблей и прозрачность белых ночей. И теперь уже «колодцы» часто больше хранят «петербургскую атмосферу», чем картиночные фасады. К сожалению, город теряет свою цельность, и пушкинское: «Твоих задумчивых ночей Прозрачный сумрак, блеск безлунный, Когда я в комнате моей Пишу, читаю без лампады, И ясны спящие громады Пустынных улиц, и светла Адмиралтейская игла…» все труднее прочувствовать и, соответственно, снять.

— Чувствуете ли Вы, что уникальность Ваших снимков с течением времени возрастает?

— Это очень актуальный вопрос, потому что недавно я взялась печатать свои негативы шестидесятых годов. Я их никогда не печатала и сейчас, благодаря сканированию, имею возможность посмотреть и проанализировать старый материал. Он уже воспринимается отстраненно. Об уникальности судить не мне. Но когда Колосов, увидев эти файлы, сказал: «Зря, Таболина, я подарил тебе монокль», — поняла, что надо печатать. Теперь уже многое напечатано.

— У Вас есть цикл «Летний сад». В мае этого года сад обещают открыть после реконструкции. Станет ли он Вашим новым героем?

— Мне интересно, что получится после реконструкции, но в любом случае это будет совершенно другой Летний сад: не тот, где гулял Пушкин, и не тот, где гуляла Ахматова. Не сохранятся деревья, которые пережили блокаду, несмотря на нехватку дров и страшный мороз… Уничтожаются следы времени. Процесс восстановления и реконструкции — дело очень тонкое, и потери неизбежны. Но именно поэтому заниматься им должен только тот, кто очень любит свое дело и ценит то, что он восстанавливает. А когда кругом крутятся большие деньги, ценности совсем иные. Еще в фотоклубе ДК Горького один человек мне сказал: «Как только принимаешься считать рубли, кидая карточку в кювету, творчество заканчивается». По-моему, это универсальная формула.

— Куда Вы водили учеников во время мастер-классов «Прогулки с Людмилой Таболиной», что показывали?

— У меня много любимых нахоженых «тропинок», но выбор всегда стихийно коллегиальный. Например, «прогульщики» три раза выбирали улицу Репина, и мы три раза туда ходили. Конечно, при этом я рассказываю не только о фотографии, но вообще о городе. Потому что снимаем мы именно город в тот неповторимый момент, когда по нему гуляем. 

— В наши дни фотоаппарата нет разве что у ленивого. Что происходит с фотографией сегодня?

— Фотография стала доходным бизнесом. Это громадная индустрия, которой выгодно завлечь в свои сети все человечество. Так что теперь снимает и ленивый — не устоял. Но с развитием техники количество хороших фотографий не увеличилось: куча растет, а жемчужное зерно остается одно. Ведь снимает человек, а не камера. И процент способных к творчеству людей, мне кажется, не вырос. Нажимая на кнопку, мы материализуем состояние своей души. А цифровая это камера, аналоговая или пинхол — выбор фотографа, так же как художник выбирает для себя удобную технику. Но отсутствие духовного и культурного багажа всегда заметно в фотографиях. Не так давно ко мне стали ходить молодые фотографы. Многие из них снимают свадьбы, зарабатывают фотографией, но им чего-то не хватает, и это «что-то» они хотели узнать от меня. Мы с ними пошли в музей Достоевского, в музей Набокова, гуляли по «литературному» Петербургу. Если у человека есть творческая потенция, если внутри него живет художник, он будет искать своего учителя, свою фотошколу, будет читать, смотреть, слушать, думать и непрерывно расти.

— К сожалению, носителей культуры становится все меньше. Что ждет в итоге?

— «Времена не выбирают…» Мы живем здесь и сейчас и являемся продуктом данного этапа развития цивилизации. Носителей культуры, мне кажется, ровно столько, сколько необходимо человечеству. Возможностей повысить свой культурный уровень много, как никогда. Можно выбирать. И отвечаешь за выбор сам. В итоге, каждый из нас, а не дядя и тетя, создает культуру будущего. Эту ответственность надо осознавать.

С Людмилой Таболиной беседовал Борис Тополянский
© «Петербургский фотограф»

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Google Plus

 

 

Leave a reply