mark_olichПредлагаем вашему вниманию интервью с Марком Оличем, петербургским фотографом, чьи работы напрямую связаны с другим видом искусства — балетом.

Марк Олич родился в Омске в 1974 году. Выпускник театрально-художественного училища, принимал участие в общих и организовывал персональные выставки на Дальнем Востоке. Фотографией занимается с 2002 года. Член Союза фотохудожников России.

Беседой с Марком Оличем ПФ открывает цикл интервью с теми, чье творчество, работа, а порой и судьба связаны с интересными, необычными и даже экзотическими местами. Впрочем, наши собеседники расскажут о себе сами.


— Марк, расскажите, как Вы пришли к театральной фотографии, к фотографии вообще?

— Это достаточно долгая история. Мое детство прошло в постоянных переездах, мы много путешествовали по стране, за 10 лет учебы я сменил 7 школ. Рисовал я всегда, а фотографией увлекся в Ташкенте — там оба увлечения переплелись: параллельно бегал на занятия в фотосекцию и в студию графики. Впрочем, со временем фотография отошла на второй план, а привычка рисовать осталась и даже стала профессией: семейные традиции, следуя которым мне предстояло учиться в Военно-медицинской Академии в Ленинграде, оказались нарушены. В то время мы оказались на Дальнем Востоке (остров Шикотан на Южных Курилах), впечатления, полученные от природы этого уголка планеты, от океана, перевернули жизнь, и увлечение рисованием превратилось в основное занятие. Карьера военного врача закончилась, не успев начаться: когда пришло время поступления в ВМА, я занимался очередной выставкой и просто не поехал в Ленинград.

Учился я в итоге в Ташкенте, в театрально-художественном училище, и мои творческие работы были большей частью посвящены дальневосточным пейзажам. На Дальнем Востоке я был востребован как художник: участвовал в десятках выставок, занимался организацией персональных — в России и Японии, был задействован в культурной жизни региона.

Могу сказать несколько слов о своем отношении к фотографии в то время: если ты фотограф — снимай, если художник — рисуй. Не секрет, что многие художники используют снимки в качестве документального материала для своих работ, проще говоря — рисуют по фотографиям. Чаще всего это связано с экономией времени, упрощением или просто подменой творческого процесса механическим копированием фотографии. На Шикотане живет не так уж много людей, и тогда профессионально занимались живописью двое — я и мой коллега. Мы с ним иногда встречались в сопках и на морском побережье: я с вечным этюдником, папками и в испачканной красками куртке, а он — с фотоаппаратом на шее. Я писал с натуры, а он — в мастерской по фотографиям… Отношения не сложились: для меня такой стиль работы означал девальвацию профессии и вызывал активное неприятие. Наверное, поэтому фотографий, сделанных на Курилах, у меня почти нет. Сожаления? Нет, сожалений нет: просто тогда я занимался совсем другим делом. И вообще, у фотографии и живописи совершенно разные языки. Настолько разные, что оставаться подлинными они могут, только существуя порознь. Впрочем, все сложно.

Творческие темы в живописи и графике закончились для меня неожиданно: в конце девяностых моя семья вернулась в Петербург, и начался новый период в жизни. Работы, пользовавшиеся на Дальнем Востоке успехом, в Петербурге оказались практически никому не нужными; зарабатывать деньги живописью не получалось. В нашем городе много художников, очень много, и жить им непросто: живопись не такая дешевая вещь, чтобы ее покупали в больших количествах. К тому же людей, пишущих картины значительно больше, чем истинных художников, а работы на продажу выставляют все. Как следствие, и сейчас хорошие работы трудно продать за достойные деньги, а в девяностые это было почти невозможно.

К материальным сложностям прибавились и другие: писать по старым эскизам, сидя в городской мастерской, я не мог и не хотел, а близких мне тем в новой среде обитания не находилось… Все это в итоге привело к творческому кризису: живопись не шла, желания делать что-то новое не возникало, работа носила эпизодический характер. Я пробовал свои силы в смежных профессиях — занимался оформительством, дизайном, но без особого желания и успеха. В двухтысячном меня пригласили работать в Мариинский театр художником-декоратором, и я согласился просто от безденежья, потому что нужно было хоть как-то кормить семью. Сейчас мне понятно, что тогда начинался новый этап в жизни. До этого я не был связан с театральной средой профессионально и, безусловно, адаптироваться было очень непросто. Но работы было так много, что времени на посторонние мысли уже не оставалось: в первый мой театральный сезон на сцене Мариинки было поставлено восемнадцать премьерных спектаклей, и все декорации делались силами наших мастерских. Это было время, полностью отданное театру, — дни и ночи, будни и праздники. Так прошло несколько лет. К сожалению, мастерские на улице Писарева сгорели, и нам пришлось привыкать к новым адресам и новым реалиям: все меньше премьер в театре, все меньше интересной работы, все больше рутины и бюрократии. Постепенно утрачиваются многие театральные традиции, исчезает дух сопричастности великому искусству.

Любая творческая работа подразумевает необходимость и возможность самореализации, и отсутствие такой возможности переживается очень тяжело. Попытки рисовать что-то свое, придумывать оформление новых спектаклей ни к чему не привели: результаты казались мне скучными и банальными. Вернуться к прежней живописи тоже оказалось невозможным. Как ни странно, творческим инструментом в итоге стала фотокамера, и не привычная пленочная, а новая по тем временам цифровая. Театральная направленность возникла не сразу, потребовалось несколько лет разнообразных съемок для того, чтобы почувствовать свою тему. Толчком послужили съемки Евгения Мохорева и Игоря Сахарова: они делали в театре свои проекты, и была возможность присутствовать при их работе. Очень много дали мастер-классы легендарной Деборы Турбевилль: несколько недель погружения в мир фотографии стали решающими, к тому же Дебора в то время активно занималась своим проектом, связанным с Мариинским театром.

И тогда, и сейчас основной темой могу назвать тему закулисья. Большая часть творческих работ — это попытки если и не показать напрямую, то хотя бы помочь почувствовать происходящее на невидимой границе, отделяющей внутренний, неяркий, закулисный театр от залитой светом сцены. Интересен сам момент превращения, изменения, metamorfosis, когда человек (например, танцовщица — обычная для театра профессия) из банальных, повседневных для этого места и времени событий (закулисные разговоры, костюмы, завязывание пуант — вот примерные сюжеты съемки), делает шаг на сцену и преображается в героя, в театральный персонаж или в самого себя — зависит от таланта, наверное… Во время съемки важно не упустить кадр, но важно и не нарушить настроение, не помешать, не спугнуть. Зачастую я маскирую камеру, приглушаю ее, чтобы не привлекать к себе внимание, не становиться действующим лицом происходящего — снимки от этого только выигрывают. Человек с фотокамерой в руках всегда лишний за кулисами, отношение к нему может быть настороженным, а иногда и откровенно негативным. Сделать снимок с настоящей театральной атмосферой непросто.

— Театральная фотография как самостоятельное явление существует или это часть репортажной, жанровой съемки?

— Если и не существует, то должна. Я не считаю ее подразделом. Но фотография фотографии рознь, не стоит забывать о реалиях нашей жизни. Есть художественная театральная фотография, а есть другая: снимки, которые делает штатный театральный фотограф по заданию литчасти. Речь идет о фотофиксации хода спектакля, и не всегда такую съемку можно называть «театральной фотографией». Возвращаясь именно к художественной фотографии, не стоит забывать о факторе вторичности: если допустить, что фотография сама по себе вторична по отношению к реальности, то театральная фотография вторична в квадрате: объектом съемки выступает придуманный и созданный кем-то мир, и все происходящее на сцене — свет, костюмы, грим, мизансцены — не имеет никакого отношения к фотографу, он приходит на готовое. Назвав театр зеркалом реального мира, следует признать, что театральный фотограф лишь плодит отражения отражений. Или переходит на новый уровень реальности. Я думаю, что только тогда настоящая театральная фотография становится не просто копией копии, а чем-то самодостаточным, когда превосходит по силе воздействия происходящее на сцене. Во всяком случае, именно к этому хочется стремиться.

— Существует ли кодекс фотографа: как вести себя в театре?

— Единственное основное правило — не мешать.

— Есть ли разница в энергетике на репетициях и собственно спектаклях, премьерах?

— По-разному. Иногда на репетициях все проходит настолько живо и экспрессивно, что, снимая, сам испытываешь невероятные эмоции. Спектакли же порой бывают тусклыми и неинтересными, даже при наличии всей красивой обертки: ярких костюмов, сценического света и прочего. И карточки в результате получаются пустые. А может быть и такое, что репетиция проходит уныло, а на премьере все преображается, приходит энергия и появляется что-то такое, что ни на каких репетициях не увидишь и не поймаешь.

— Для Вас важно, кого Вы снимаете, или главную роль играет картинка, изображение?

— Здесь однозначного ответа нет. Поначалу я фотографировал людей в театре, принципиально не знакомясь с ними. Была важны композиция, кадр, его построение и совсем не важны конкретные имена. Затем так получилось, что я постепенно познакомился с труппой, и одно время очень мешало личное восприятие и отношение к людям. А потом я, видимо, перерос это, и сейчас для меня имя уже неважно.

— Фотографы, снимая то или иное событие, стремятся к тому, чтобы их материал был уникальным, единственным. Испытываете ли Вы творческую ревность, снимая то же, что и другие?

— Что касается штатных театральных фотографов, то, безусловно, можно говорить об определенной конкуренции и творческой ревности с их стороны, но, так или иначе, наши фотографические задачи почти никогда не пересекаются. Даже если снимаю репетицию из зала, делаю это совершенно иначе, и мне не нужно то, что снимают они. Поэтому карточки получаются разные.

— Если говорить о фотографии и графике, то что придает снимкам последующая художественная обработка? Зачем она нужна?

— Для меня сейчас графика и фотография взаимно дополняют друг друга. Делая кадр, в большинстве случаев держу в голове конечную картинку, иногда совсем непохожую на объективную реальность. Что придает снимку художественная обработка? Свое лицо. Изменяет мир в соответствии с художественными же задачами.

Вообще, изменения реальности — интересная тема. Производя любые действия с исходным файлом, мы его изменяем сообразно своим творческим задачам или тому впечатлению, которое произвела на нас действительность. Точно так же идет работа с пленкой, печать в простой или очень сложной технике. Главное для меня: понимать и помнить, что фотография — это не копия, не точный слепок реального мира, а нечто самодостаточное. А значит, может быть самодостаточным и после любых авторских воздействий. Изменять свой собственный мир, тобой же и созданный, вполне естественно. Художественной фотографии без вмешательства автора не может быть. Даже дагеротипа.

— Марк, сейчас происходит накопление Вами фотографического материала. Что дальше?

— В принципе, до конца жизни можно уже ничего не снимать. Иногда в ответ на приглашения отвечаю: «Я уже все это снял, больше не хочу». Сейчас мне хочется работать не с камерой, а с накопившимся архивом съемок, за экраном компьютера. Хочется печатать фотографии. По-моему, итог любой деятельности должен быть материален, а фотографии становятся настоящими только в виде отпечатков.

— Отпечаток демонстрируемый или «в стол»?

— Какая разница? Отпечаток — это уже поставленная точка. В тот момент, когда снимок напечатан, его история заканчивается. Я, правда, какое-то время пробовал работать по уже распечатанным фотографиям, экспериментировал, но дело не пошло. Что касается дальнейшей судьбы карточек, то в случае с напечатанным снимком можно говорить уже только о способе фотографического применения. Это может быть выставка, личный архив… А можно все сжечь в печке.

— Значит ли это, что Вы не возвращаетесь к своим прежним работам?

— К графике нет. А с итогами творческих съемок стараюсь не работать оперативно. Откладываю работы в архив, свежими снимками занимаюсь редко: предпочитаю обращаться к фотографиям, сделанным годы назад. Дата съемки, собственно, не имеет значения.

— Вы близки «к телу» театра. Может ли человек со стороны — не театральный, но желающий снимать, — попасть внутрь, за кулисы?

— Может. Здесь все очень просто. Приведу пример.

Недавно в нашем театре помогал своей знакомой из Америки: она собирает материалы о Мариинке, хочет написать книгу о театральном закулисье. В прошлом она балерина, танцевала на ведущих площадках мира, но «проникла» в театр не благодаря балетному прошлому, а потому что заинтересовала руководство театра сюжетом, смогла доказать, что театр тоже выиграет от реализации ее идеи. Так же и с любой другой темой, с которой человек хочет работать, будь то Мариинский театр, космодром или сталеплавильный комбинат: для того чтобы снимать интересный сюжет, приходится договариваться. Возможно, в итоге придется фотографировать совсем не то, что хотелось бы самому, скажем, этапы строительства энергоблока или портреты передовиков на доску почета. Но если важен результат — почему бы и нет? В итоге любой профессионал и заказ выполнит, и кадры «для себя» сделать сумеет, например, ту же жанровую серию. По похожему принципу несколько лет назад у нас снимал Евгений Мохорев.

— Есть ли возможность каким-то образом совмещать документальную фиксацию и творческую реализацию?

— Думаю, что можно. Точно так же, как можно работать истопником в кочегарке и петь неплохие песни. Вот такой вот ленинградский пример.

— Марк, в августе прошлого года у Вас прошла выставка в Англии «Thе Mariinsky Ballet. An Insight». Расскажите о ней несколько слов.

— Выставка была приурочена к началу длительных гастролей Мариинки в Великобритании. Основной вдохновитель и организатор — Анна Коровицкая, которой удалось блестяще осуществить нашу общую идею. Отдельную благодарность хочется выразить русскому центру в Лондоне «Pushkin House» и его руководителю. На открытии выставки присутствовали руководители балетной труппы, ведущие солисты, герои моих работ: Диана Вишнева, Юрий Смекалов, Игорь Колб, представители русской общины Лондона. Я очень рад, что событие, для реализации которого мы все приложили столько усилий, все-таки состоялось.

С Марком Оличем беседовал Алексей Шишкин,
© «Петербургский фотограф»

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Google Plus

 

 

Leave a reply