Геннадий Блохин30 марта в БИКЦИМ им. В. В. Маяковского на Невском 20 открылась первая выставка петербургского фотохудожника Геннадия Блохина «Сны большого города». На ней представлены работы, которые сложно назвать фотографией в чистом виде: каждый снимок — это соединение живописи, графики и светописи. Сам мастер называет эту уникальную технику «фотографика». ПФ посмотрел «Сны большого города» и побеседовал с их создателем наяву.

Геннадий Блохин родился в Ленинграде в 1953 году. Закончил архитектурный факультет ЛИСИ. Работал архитектором-реставратором и дизайнером, занимался живописью. После перестройки увлекся фотографией, с появлением цифровой фототехники увлечение переросло в профессию.


— Геннадий, как начинался цикл «Сны большого города»?

— Родился этот цикл случайно. Была зима, снимал я немного. На тот момент пейзажи меня перестали устраивать, и я решил попробовать что-то посложнее. Все началось с чисто технических экспериментов. Я увидел, что при наложении снимков друг на друга появляется совсем иное настроение, что они несут какую-то непрямую информативность. С тех пор увлекся такой работой, и получилась целая серия.

 Так или иначе, Ваши снимки вызывают ассоциации со «Сталкером» Тарковского, с фотографиями исчезающих городов…

— Это естественно, ведь Тарковский — мой любимый режиссер. И Стругацкие, конечно, вспоминались, их «Град обреченный». Такое название не подошло бы для выставки, но очевидная связь здесь есть. Литературные ассоциации, безусловно, присутствуют.

 К слову о цитатах: в книге отзывов на выставку часто встречалось имя Эшера…

— Насчет Эшера могу сказать сразу: мне его припоминали неоднократно. Обычно бывает как: сначала я работаю над снимком, а потом смотрю — Эшер! Но я никогда намеренно этого не делаю. Думаю, что здесь, так или иначе, сказывается моя живописная работа. Сложно дать четкое определение художественному стилю, в котором я писал. Я бы назвал его романтическим сюрреализмом. В моих прежних работах подобным образом переплетались архитектурные мотивы. Так что это, скорее, не цитаты, а созвучия.

 При взгляде на Ваши снимки возникает ощущение «ванитас», обреченности города. Там, где появляются люди, они оказываются несвободными, зажатыми в архитектуру, вынужденными существовать в стенах домов. Соответствует ли это Вашему замыслу?

— Не совсем. Для меня двор-колодец — это совершенно нестрашное место, в нем можно нормально существовать. Я сам вырос в таком дворе. А то, что город обречен, это точно, его вот-вот совсем не станет. Я в нем прожил всю жизнь, и мне очень жаль, что он уходит. В фотографиях я просто стараюсь ухватить то, что было здесь в годы моей молодости.

 То есть мы сейчас наблюдаем «конец прекрасной эпохи»?

— Да, в некотором роде. Это, конечно, хорошо, что Петербург ремонтируют, я рад за город. Но с сугубо эстетической точки зрения что-то утрачивается, уходит бесследно. Мне не хватает живописности и графичности прошлого.

 Колорит Ваших работ очень сумрачен, даже немного печален. Почему в представленной серии мало света и цвета?

— Цикл изначально задумывался как монохромный, с небольшим количеством цвета. Я вообще считаю, что монохромность создает настроение, а цвет больше отвлекает. Наверное, я сознательно умрачняю город. Драма, трагедия всегда сильнее, чем комедия. Да, я драматизирую, иногда, может быть, чересчур. Но мне нравится процесс драматизации и реакция на нее.

 То есть Вы хотите заставить зрителя задуматься, а не развлекаться?

— Конечно. У меня очень много цветных, солнечных работ с Петербургом, но и они не очень-то веселые. Там есть шедевры архитектуры, но нет открыточных видов, много дворов, переулков. Просто мой рассказ о городе таков.

 Есть ли в Петербурге места, где соприкосновение с городской реальностью для Вас наиболее глубоко и чутко?

— Одно из самых любимых — у Никольского собора, там, где мы одновременно можем видеть семь мостов. Наверное, это одно из самых питерских мест. Очень люблю Петроградскую сторону, там многое сохранилось от старого города, новоделы ее почти не испортили. Часто снимаю на Васильевском острове, особенно на набережной Лейтенанта Шмидта. Нравится бывать в районе Советских улиц, на канале Грибоедова. Я хорошо знаю старый город, выбрать что-то сложно, но, наверное, самая любимая у меня Петроградская сторона.

 Ваши работы не фотография, а фотографика…

— Да, именно так я и позиционирую то, чем занимаюсь: это фотографика. Я очень люблю детали, люблю их проявлять, усиливать, делать более отчетливыми. Поэтому иногда ухожу в своего рода гиперреализм. Пару лет назад я практически ничего не видел из-за болезни глаз, и это отразилось на том, что я делал. Все оказывалось жестче и резче, чем было на самом деле. Но не снимать, не обрабатывать и не показывать снимки я не мог. Это тоже заболевание, от которого нельзя излечиться. Хрусталики мне заменили, и я вернулся к работе.

 Как Вы работаете с материалом? Вы четко представляете, что будете делать, или сначала набираете какой-то архив, а потом компонуете из уже имеющихся снимков?

— Я собираю материал. У меня очень большой архив, и почти все я беру из него. Бывает, что изначально есть какая-то идея, и она может перевоплощаться в процессе. Вообще, я привык долго работать над снимками. Однажды я только цвет пять часов искал. Часто так происходит, что сюжеты сами собой соединяются, как будто хотят жить вместе. Потом к ним что-то еще прибавляется. Образуется мистика, и картинка растет как живой организм. В последнее время я стал снимать сюжеты, которые мне, как я полагаю, пригодятся в будущем цикле. Заготавливаю новый материал.

 Вы говорите о продолжении петербургского цикла?

— Да, я обязательно буду его продолжать. В Интернете уже опубликовано несколько новых работ. Меня сейчас интересует несколько иной технический подход: на этих снимках много размыва, много фактуры, уходит деталь. Я хочу продолжать работать в такой акварельной, живописно-графической технике.

 Не давит ли на зрителя многослойность Ваших снимков?

— Не думаю. Мы ведь можем одновременно размышлять о нескольких вещах, и мне хотелось, чтобы, глядя на мои карточки, зритель тоже мог подумать сразу о многом. Почему бы этим мыслям, образам не жить в одном изображении? Но сейчас я стремлюсь к большей лаконичности и завидую мастерам, у которых это хорошо получается. Время, надеюсь, еще есть, и я смогу попробовать и то, и другое.

 Вам близка квадратная форма снимка?

— Я просто люблю квадрат. Но, возможно, сказывается и то, что я учился на архитектора. Архитекторы всегда работают на квадратных подрамниках, и в свое время я сделал немало проектов в квадрате. А вот пропорция золотого сечения мне скучна. Выбираю всегда либо квадрат, либо уже более длинный формат, вертикаль люблю.

 Когда приходит ощущение результативности съемки — в ее процессе или во время обработки?

— Конечно, во время съемки я уже вижу композицию, но это для меня как будто эскиз. Я всегда снимаю много вариантов одного сюжета. Потом происходит сложный процесс выбора. Дальше я работаю с цветом. Я никогда не оставляю тот цвет, который был изначально. Мне очень нравится процесс его трансформации. Если я не обработал снимок, мне кажется, что я и не снимал вовсе.

— После многолетней живописной работы Вам всего хватает в фотографии?

— Абсолютно. Для меня открытием века стал фотошоп. Я понял, что в нем те же самые инструменты, которые я использовал в живописи и в графике, а возможностей даже больше. Для меня это огромная свобода.

— Вы сталкиваетесь с критикой? Она помогает Вам в работе?

— Могу однозначно сказать, что нет людей, которые любили бы критику. Критику не любит никто. Есть ряд мастеров, которых я очень уважаю и которые облекают критику в форму добрых советов. К ним я всегда прислушиваюсь.

 Отсылали ли Вы работы из этой серии на конкурсы?

— Пока нет. Вообще я очень требователен к себе, некий профессиональный уровень уже наработан, но я все еще в поиске. Ведь как говорил Судек: «Я фотографирую, потому что не умею, если бы умел, то перестал бы».

С Геннадием Блохиным беседовала Лада Станишич,
© «Петербургский фотограф»

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Google Plus

 

 

Leave a reply